Перечитаем вместе. Василий Соколов

Избавление


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ (отрывок)

 Седьмой день на многие сотни километров от Орла до Белгорода гремели долбящие удары, дрожала земля, дрожала, неподатливо вминаясь, траншейная и бетонная оборона. Седьмой день гигантские клинья из металла и огня, как бурав в гранит, входили все глубже в оборону советских войск, увязали, ломались, не в силах пробить ее многослойную толщу. Временами казалось, вот-вот будет совершен немецкий прорыв, и тогда... Трудно вообразить, что могло быть тогда. И полковник Демин видел, как в момент наивысшего напряжения, когда сдают нервы у самых сильных, генерал Рокоссовский, стоя на возвышении наблюдательного пункта одной дивизии, принимавшей на себя главный удар, наблюдал в бинокль движение немецких танков, устрашающих даже эмблемами с черепами и хищными животными, и улыбался. Походя рассказывал стоявшим рядом давнишний польский анекдот про скупую экономку-паненку, которая, однако, высечена была множество раз за свою несдержанную похотливую вольность.

- Товарищ генерал... Константин Константинович, на левом фланге оборона держится на волоске. Пора... - тревожился начальник штаба.

- Нет, - кратко бросал Рокоссовский.

А лавина немецких танков, разбиваясь о броню танков противной стороны, смешалась, доносился железный скрип и скрежет, сзади идущие панцирные громадины напирали, готовые ворваться чуть ли не на командный пункт. И теперь уже представитель Ставки Демин не сдержался:

- Товарищ комфронта, надо вводить резервы.

Рокоссовский обратился к начальнику штаба:

- Свяжите меня с Ватутиным.

Свист и грохот косяком налетевших из-за туч дыма фашистских самолетов прервал разговор. Одна фугасная бомба разорвалась в самой близости.

- Нащупали. Придётся сменить командный пункт, - отряхиваясь, проговорил Рокоссовский.

Переехали на запасной, тыловой пункт. Отсюда Рокоссовский связался с Ватутиным.

- Николай Фёдорович, как дела? Что-то не слышу голоса курского соловья.

- Еще запоёт, жди, - отвечал Ватутин. - Вот только жмёт Манштейн, как буйвол.

- Не пора ли ему обломать рога?

- Рога уже обломаны. Пусть потыкается лбом о ворота.

- С разбегу может и ворота проломить.

- Не выйдет. Я не уйду со своей земли. Не велено родной матерью...

И Рокоссовский, и Демин знали, что Ватутин - здешний, родом из курского посёлка. Говорят, мать его где-то поблизости, и Николай Фёдорович якобы виделся с ней.

В разгар же сражения на Курском выступе, когда натиск немецких полчищ, казалось, невозможно стало сдерживать, Ватутин притих, ушёл в себя. Расположенная на холме и обшитая досками траншея мало защищала от огня. Но Ватутин не уходил в блиндаж. Он стоял в траншее, молча переживал и так натужно нажал грудью на обшивку, что затрещали доски.

- Зачем же убыток причинять, - упрекнул самого себя Ватутин и опять уставился биноклем на участок поля сражения.

О чем он в эти тяжкие минуты думал? Может, о близости смерти, если враг сомнёт оборону, или о матери, живущей поблизости отсюда, в избе под соломенной крышей. Накануне сражения он в самом деле встречался с нею. При встрече сын сказал, как бы оправдываясь, что заглянул всего на часок-другой, - ему, генералу, вдобавок командующему фронтом, обстановка не позволяет долго задерживаться. Мать не перечила.

- Опаздывать не велю, - поддакнула она. - Только скажи, Колюшка... генерал... Избу-то мне сжигать?

- Почему, мама? Кто тебя надоумил?

- Немец-то у порога. Канонада слышна.

Ватутин нахмурил брови, ответил через силу:

- Смотря как сложится дело. Если приспичит, можно и сжечь. Да ты не жалей, мама... Отстроимся... - поглядев на ее скорбные глаза, пытался успокоить Ватутин.

Мать долго молчала, вобрав губы, отчего щёки совсем опали. Наконец спросила:

- И самой туда же?

- Куда, мама?

- В огонь этот самый, в пожар.

Ватутин посуровел, чувствуя, как будто клещами сжало сердце, да так и не отпускало. Проворчал, недовольный собою:

- Я тебя вывезу... На самолёте, или бронетранспортёр подам.

- Ты мне не заговаривай зубы всякими транспортёрами. Ты мне ответь прямо: пропустишь или устоишь?

Ватутин помялся.

- А как ты думаешь? - вопросом на вопрос ответил он.

- Издавна повелось, - ответствовала мать. - Огонь тушат огнём... Силу окорачивают силой. Тогда и откат германец даст, поверь мне, Колюшка, сынок мой...

Когда стало невтерпёж и вот-вот могла лопнуть пружина фронта, генерал Ватутин сам позвонил представителю Ставки, спросил запальчиво:

- Товарищ маршал, разрешите начинать?

Маршал Жуков помедлил и спокойно ответил, что ещё рано, враг не выдохся и с контрнаступлением надо повременить сутки...

Шёл седьмой день сражения.

С утра и Ватутин и Рокоссовский ввели в сражение главные силы, копившиеся на тыловых позициях. Это был неожиданный и страшной силы удар, какой не мог предвидеть враг. Какое-то время сражение приобрело будто противостояние, когда обе стороны не двигались ни взад, ни вперёд, круша друг друга на месте, и наконец неприятельские войска стали пятиться...

Комфронта Рокоссовский распорядился подать машины и со всей оперативной группой двинулся вперёд.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ (отрывок)

 В середине июля специальный поезд без расписания отбыл из Москвы, взяв маршрут на Берлин. Этот поезд состоял всего из трех белых дюралевых вагонов, впереди шёл пробный поезд с бронеплощадкой, на которой стояли зенитные орудия и крупнокалиберные пулемёты.

Поезд из трёх белых вагонов был поездом Сталина. Вместе с ним находился Молотов.

Нигде так не отдыхается, как в поезде: можно прилечь, отвлечься от всяких мыслей, даже совсем забыться, не предаваясь волнениям. Ничто человеческое не было чуждо и Сталину, он тоже отдыхал и был настроен на весёлый лад, принимаясь даже напевать русские и грузинские песни. Иосифу Виссарионовичу хотелось отвлечься, а мысли отягощали, наслаивались одна на другую, и он ощущал какую-то тяжесть, заполнившую голову и давящую на виски. Сталин подумал, что должна быть удовлетворена наконец самая естественная жажда людей к миру и что противоречия между непримиримыми системами - капитализмом и социализмом - нельзя разрешать войнами. Мир неделим, планета у нас одна, и люди должны на ней уживаться. Это сложившийся объективный закон, и название ему - мирное сосуществование. Объединённые нации научились вместе побеждать в войне, теперь они должны научиться жить в мире. Значит, и смысл мирного сосуществования в том, чтобы все спорные вопросы и разногласия решались за столом переговоров, а не языком бомб. Это завещал Ленин. Мирное сосуществование нужно, как воздух, которым человечество дышит. Нужен длительный мир, и потому надо ладить, не сдавая собственных позиций. Пойдут ли на это империалисты покажет время...

Сталин именно за этим ехал в Потсдам, хотя и предвидел трения, разногласия. Черчилля он знал. Знал его повадки и ухищрения. Ему предстояла встреча с преемником Рузвельта, с новым американским президентом - Трумэном.

Да, Сталин переживал смерть Рузвельта. И в тот апрельский день, когда еще не была завершена война и пришло это сообщение из Вашингтона, и позже, вот уже теперь, когда ехал на конференцию по устройству мира. Смерть настигла президента не вовремя. Она вообще не ждёт, когда человек управится с земными делами, заботами, часто не даёт порадоваться чему-то завершённому, целому.

Сталин вновь перечитал, хотя и помнил на память, заявление, сделанное в самом начале войны сенатором Трумэном: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше...»

- Злодей, - вслух проговорил Сталин. - Иезуитская политика.

Теперь предстояла встреча с президентом Трумэном, и советский лидер задумывался, как поведёт себя новый президент, оправдает ли надежды покойного Рузвельта, или всё, о чем договаривались, повиснет в воздухе, будет заморожено...

Поезд прибыл в Берлин на Восточный вокзал. Была ночь. Подали машины. Одетый в простую шинель, Сталин прошёлся по перрону и уехал в свою резиденцию.

На 17 июля в Цецилиенгофе, старомодном двухэтажном особняке, построенном по образцу английского поместья, было назначено первое заседание. Всё было продумано к открытию конференции, и даже форма одежды каждого участника. Ещё задолго до поездки в Берлин Сталина уговаривали надеть форму генералиссимуса, пошили такую форму. Но Сталину она показалась слишком пышной, бутафорской, и была отвергнута им с раздражением. Он приехал в генеральском белом кителе. Ростом невелик, казался исхудавшим, землистый цвет лица и морщинки под глазами явствовали о его продолжительной, изнуряющей усталости, но этот белый китель и огромные звёзды на золотых погонах придавали его фигуре статность. Войдя в зал, он прошёлся по скрипучим половицам, начал здороваться за руку с главами других правительств.

Сталин обладал почти магической силой воздействия на окружающих. Даже Черчилль позднее вспоминал в своих мемуарах, что на одной из встреч он намерился было сидя приветствовать Сталина, но как только советский лидер вошёл, какая-то неведомая сила подняла его, заставила встать помимо воли.

- Генералиссимуса Сталина я поздравляю с одержанной победой и... Черчилль вынужденно споткнулся на этом «и», ожидая, конечно, ответного приветствия.

- Спасибо, - проговорил Сталин, не пожелав продолжить мысль Черчилля. А премьер Англии не этого ждал. Он хотел услышать похвалу. Но не услышал. И когда расселись за круглым столом, Черчилль поспешно спросил, желая заполнить паузу:

- Кому быть председателем на нашей конференции?

Сталин проговорил как будто не задумываясь:

- Предлагаю президента США Трумэна.

То, что никто другой, а именно он, Сталин, советский лидер, назвал имя Трумэна, предложив ему председательствовать на конференции, как бы выдвигая его вперёд, воспринято было Черчиллем весьма одобрительно. Это польстило и Трумэну, который посчитал, что его как нового президента признают, с ним как с личностью считаются.

У Сталина были, однако, свои соображения: он предвидел, что после кончины Рузвельта многое из того, что было решено раньше, может быть подвергнуто пересмотру, ревизии, и, давая право Трумэну председательствовать, как бы возлагал на него ответственность за продолжение той политики, которую так мудро вёл бывший президент.

Сталин умел читать по глазам. Сейчас он сидел за круглым столом и глядел в глаза то Трумэну, то Черчиллю и пытался уловить во взглядах соучастников нечто такое, что было ими глубоко упрятано. Нет, Черчилль был положительно не тот, каким доводилось советскому лидеру видеть его раньше. Он был по-прежнему хитрым, и его глаза - хитрые, прищуренные - сейчас бегали, перескакивали с предмета на предмет, с одного члена делегации на другого, не задерживаясь. Позднее станет известно, как он, Черчилль, на другой же день после крушения Германии, в секретном послании настраивал нового президента США Трумэна, говоря о русских: «Железный занавес опускается над их фронтом. Мы не знаем, что делается позади него».

И точно так же позднее, уже из его исповедальных мемуаров, станет известно, какие чувства угнетали Черчилля в майские дни сорок пятого года: «...Эта атмосфера кажущегося безграничного успеха была для меня самым несчастным периодом. Я ходил среди торжествующих толп или сидел за столом, украшенным поздравлениями и благословениями от всех гостей великого союза, с ноющим сердцем и угнетенный дурными предчувствиями».

Черчилля не только лихорадило. Он действовал исподтишка. Недаром же, когда ещё полыхали сражения на территории Германии, английский премьер в секретной телеграмме на имя фельдмаршала Монтгомери требовал: «Тщательно собирать германское оружие и боевую технику и складывать ее, чтобы легко было бы снова раздать это вооружение германским частям, с которыми нам пришлось бы сотрудничать...»

Против кого собирался воевать господин Черчилль? Конечно, против Советского Союза. Это ли не измена союзническим обязательствам и долгу, это ли не вероломство!

Скорее всего, по этой-то причине до конца войны, вплоть до последнего часа, Гитлер и его фельдмаршалы, ближайшие советники ждали того момента, когда поссорятся западные союзники с русскими и столкнутся в кровавых битвах. Тайная агентура Гитлера проникала в каждую щель - антисоветские замашки и намерения Черчилля и иже с ним были известны и в рейхе...

Теперь же Черчилль, сидя за круглым столом переговоров, много говорил, много курил, нервничал. «Почему у него сейчас такие бегающие глаза?» - думал Сталин, следя за каждым его жестом и взглядом.

Черчилль опять, как и в войну, сел на своего конька, его откровенно беспокоил польский вопрос: как водворить туда, в Польшу, лондонское эмигрантское правительство, чтобы удержать в стране старый буржуазный режим, а если не удастся это, то не дать полякам занять свои исконные земли по линии рек Нейсе - Одер...

Касаясь именно польского вопроса, Сталин заявил со всей категоричностью, что этот вопрос «является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности... На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападающий на Россию... Почему враги до сих пор так легко проходили через Польшу? Прежде всего потому, что Польша была слаба. Польский коридор не может быть закрыт механически извне, только русскими силами. Он может быть надёжно закрыт только изнутри, собственными силами Польши. Для этого нужно, чтобы Польша была сильна. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании мощной, свободной и независимой Польши...»

В спор то и дело вступал Гарри Трумэн. Этот физически здоровый человек, с неподвижно каменным лицом, на котором злость подчёркивалась хрящеватым носом и тонкими губами, говорил почти в один голос с Черчиллем и тоже стремился влезать в европейские страны, как в собственный карман. Он даже представил меморандум об освобождённой Европе и утверждал, что декларация, принятая на Ялтинской конференции, не выполняется. Кем не выполняется? Конечно, Советским Союзом. Обвинения Трумэна поспешил развить Черчилль. Почему бы не упрекнуть советскую сторону, что западные державы не имеют никакой информации о том, что делается в освобождённых европейских странах?

А не имеют потому, что доступ туда закрыт для англо-американских миссий и западной прессы.

- Сказки! - отрубил Сталин.

Он отлично понимал, что дело не в доступе каких-то миссий и наблюдателей и не в недостатке информации - всем этим в избытке располагают эти миссии, агенты разведок и пронырливые журналисты, - а совсем в другом: западным лидерам не нравится, что в освобождённых европейских странах устанавливаются совсем не угодные им режимы, претят, душу воротят приходящие в ходе революций народные правительства.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ (отрывок)

Когда за круглый стол садятся лидеры стран разных социальных систем, обладающие не только умом государственных деятелей и политиков, но и утончёнными манерами дипломатов, переговоры между ними носят то снисходительно-умиротворённый тон, в духе согласия, то откровенно резкий. Они то и дело прячут истинные намерения и цели, чтобы высказать их напоследок или вообще умолчать.

Нечто подобное происходило на Потсдамской конференции. Как будто не стоило особого труда договориться о побеждённой Германии, каким путём ей идти - демократическим или вновь, через несколько лет, позволить греметь по полям оружием агрессии. Казалось бы, совершенно ясно, что необходимо уничтожить или демонтировать германскую военную промышленность, ликвидировать военные арсеналы и склады, искоренить национал-социалистскую партию и вообще нацизм, назвать главных военных преступников поименно, чтобы судить их Международным трибуналом, уточнить границы пострадавших от агрессии территориально урезанных европейских стран. И если одни проблемы и вопросы, как, скажем, полное разоружение и роспуск вермахта, уничтожение нацистской партии и всех её филиалов, арест и предание суду Международного трибунала главных военных преступников, строгое наказание всех военных преступников, без лишних проволочек согласованно облекались в меморандум и протоколы, то другие загонялись в тупик, становились предметом утомительно долгих и жарких дискуссий.

Ну, спрашивается, зачем американской и английской делегациям, которые сговорились действовать на конференции единым фронтом, снова вытаскивать свой план расчленения Германии на три государства: южногерманское со столицей в Вене, северогерманское со столицей в Берлине и западногерманское в составе Рура и Саара? «Ловкачи. Хотят львиную долю Германии да ещё и Австрию прибрать к своим рукам», - с недовольством думал Сталин, а вслух говорил то, что не раз уже публично высказывал:

- Советский Союз не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию. Мы хотим видеть в лице новой Германии подлинно демократическое и демилитаризованное государство, которое бы развивалось мирно и перестало быть очагом агрессии. На всей территории Германии нужно и должно ликвидировать остатки фашизма, чтобы не дать поднять голову реваншистским силам, - такова наша позиция.

На лице Трумэна возникла еле скрытая злость, Черчилль выпятил вперёд подбородок, что было верным знаком назревающего конфликта.

Время уже позднее.

И после того как очередное заседание 24 июля кончилось, Трумэн встал раньше всех. С подчёркнуто важным видом он прошагал через зал, подошел к Сталину. То, о чём американский президент намеревался сообщить, уже знал Черчилль, который притих в ожидании. Меж тем Трумэн натянуто помедлил, глаза его выражали какой-то внутренний страх, который он исподволь копил и носил в себе, чтобы вот сейчас передать этот страх другому, ошарашить его. Слегка побледнев, Трумэн наконец заговорил, что американцы создали новую атомную - бомбу, испытание её уже произвели 16 июля и что взрыв показал доселе невиданную разрушительную силу... Трумэн рассчитывал потрясти душу собеседника, вызвать у него растерянность, если не переполох. Но странно! Трумэн огорчился, увидев, что это не произвело особого впечатления на Сталина, который, казалось, и бровью не повёл, сохраняя полное спокойствие. «Русский премьер не проявил какого-то особого интереса», писал Трумэн позже.

Наутро заседания продолжались.

Лидерам западных стран не помог «атомный шантаж». Никому ничем не угрожая, но с поразительным терпением и железной логикой в суждениях Сталин направлял конференцию по нужному руслу. И те политические и экономические принципы, которые были единодушно приняты на Потсдамской конференции, нашли яркое отражение в таких решениях:

 «Германский милитаризм и нацизм будут искоренены, и союзники в согласии друг с другом, сейчас и в будущем, примут и другие меры, необходимые для того, чтобы Германия никогда больше не угрожала своим соседям или сохранению мира во всём мире».

Сталин в свою очередь продолжает:

- А относительно границ Польши по Нейсе и Одеру, мы этот вопрос уже решили на прежних заседаниях и возвращаться к нему не будем.

Делается перерыв. Уже под занавес Уинстон Черчилль объявляет, что приём на этот раз устраивает лично он и приглашает коллег прибыть в отведённый зал.

Речи на приёме короткие, сам господин Черчилль, виновник банкета, говорил вяло и неопределённо. Лишь когда принял нужную дозу коньяка, подсел к Сталину, рядом с которым неотлучно находился Молотов, а напротив - Жуков. Разговор перекидывался с одной темы на другую.

- Премьер Сталин... Джо... - заговорил Черчилль уже совсем уважительно, как не раз называл Сталина ещё давно, когда встречались в Москве. - Скажите, что вам известно о вашем сыне... Если не ошибаюсь, зовут Яковом? - произнося имя с ударением на последнем слоге, спросил Черчилль.

Сталину пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться, глаза его стали опечаленными, но в этих глазах угадывался и вопрос: «А вам, господин Черчилль, что известно?» Вслух же он промолвил очень тихо:

- Потерянного уже не вернуть...

Черчилль выдержал паузу - играл на отцовских чувствах Сталина, на его нервах, заставлял казниться душою - и чуть позже подсыпал соли на раны:

- Да, это огромное горе, и я выражаю вам своё соболезнование... Вы напрасно, Джо, не согласились обменять своего сына на Паулюса. - Черчилль многозначительно покачал головой. - Я располагаю информацией, что ваш сын в немецком лагере покончил самоубийством... Добровольно бросился на проволоку под высоким напряжением тока, хотя часовой предупреждал его... И винить некого...

Жуков пошевелил скулами и не выдержал:

- Мы тоже располагаем информацией, но иного порядка - достоверной.

Трагична судьба Якова Джугашвили.

Июль сорок первого. Сражение за витебское село Лиозно на Западном фронте было тяжёлым, артиллеристы батареи старшего лейтенанта Джугашвили дрались в окружении. Расстреляны все снаряды, кончились и патроны. Командир батареи и его бойцы пытались отбиваться сапёрными лопатами, кулаками. Немцы набросились на советского командира, повалили его, скрутили руки. Каково же было ликование фашистов, когда по удостоверению они установили, что старший лейтенант оказался Яковом Джугашвили, сыном Сталина. Под строжайшей охраной его переправили в Германию. Объявили заложником номер один. Поместили в берлинской гостинице, уход, обращение - идеальные. Отчего бы? Выяснилось это после того, как Якова Джугашвили вызвали к самому Гитлеру. Германский фюрер пообещал ему златые горы, лишь бы только он отрекся от Советской власти, проклял Сталина - диктатора... Яков поставил условия, что говорить будет в том случае, если ему вернут форму советского командира и позволят ходить в ней. Гитлер пошёл и на это. Через несколько дней уже в своей форме Джугашвили вновь привезли в имперскую канцелярию. Разными посулами, обещаниями райской жизни Гитлер склонял к одному: отречься, только отречься... «Отрекаются предатели, а я к ним не принадлежу! - ответил Джугашвили. - Сегодня в Берлине я появился в советской военной форме один, но настанет время, когда в Германию придёт вся наша армия!» Это уж был вызов непокорного, но Гитлер, зная, с кем имеет дело, сдержался от ярости. Умея подавлять своих противников психически, он подошёл к карте, повёл по ней указкой, напыщенно говоря, что германские войска так далеко продвинулись в глубь большевистской России, что уже видна победа. И когда переводчик дословно повторил за ним, Джугашвили бросил в глаза ожидающему Гитлеру: «Победу вам не видеть как собственных ушей! Надеюсь, вы читали заявление советского Верховного главнокомандующего: «Наше дело правое, победа будет за нами!» Я верю своему отцу. Так будет!"»

Гитлер взбеленился. Якова увели. Из одного концлагеря в другой бросали его, морили голодом, пытали, держали в одиночных камерах. Подпольщики хотели устроить ему побег, но нелегко было напасть на след. Изощрённые гестаповцы подсылали в концлагеря двойников, лже Яковов. В сентябре 1944 года Джугашвили попал в концлагерь Заксенхаузен. Доведённый до изнеможения, но еще сильный духом, он пытался бежать из лагеря смерти. Уже очутился в запретной зоне, но пуля эсэсовца настигла его. Яков нашёл в себе силы сделать ещё один шаг, другой... и упал грудью на колючую проволоку…

Из Берлина прислали специальную комиссию, чтобы опознать, настоящий ли это Яков Джугашвили. Немецкие сатрапы были потрясены: даже мёртвый, Джугашвили так цепко сжимал в руках проволоку, что пришлось её вырезать. И комиссия сделала заключение: «Заложник №1 мёртв».

- Патриотически погиб, как воин на поле боя, - заметил Молотов.

Сталин хмурился. Ему трудно было говорить о родном сыне, которого он любил.

Черчилль встал, отошёл к окну, понюхал цветы в вазе, глянул сквозь потное стекло на улицу. Вернулся, протопав короткими шажками, и опять присел рядом со Сталиным.

- Джо, я не хотел причинить вам боль. Извините. - И, немного выждав, спросил вдруг: - Скажите, а как поживает фельдмаршал Паулюс? Говорят, он в Сибири... Не холодно фельдмаршалу там?

- В нашем доме так не говорят, - ответил Сталин. - Фельдмаршал в здравии, и, если хотите повидать его, можем устроить очное свидание... Кстати, у вас, надо полагать, скоро будет много свободного времени...

Это был уже очевидный намёк, что Черчилль скоро будет не у дел, и затронутое тщеславие выразилось на его припухлом лице пятнами краски.

Заседания шли день за днём.

Расходились рано и ложились спать рано, а на другой день с посвежевшими головами продолжали обсуждать проблемы перехода от войны к миру.

Уже июль переходил в август, а конференция глав правительств в Потсдаме продолжалась, и множество велось заседаний в душном двухэтажном особняке. Еще 25 июля отбыл и не вернулся в Потсдам получивший меньшинство в парламенте консерватор Черчилль. Вместо него занял кресло за круглым столом конференции новый премьер лейборист Эттли. Известно, разница между лейбористами и консерваторами невелика. Но советская делегация, проявив подлинное искусство дипломатии, умело использовала смену английского правительства и с приходом к власти Эттли добилась решения важных, остававшихся открытыми, вопросов.

В тяжких муках рождался послевоенный мир. Шаг за шагом, будто по крутой лесенке шли главы правительств к осознанию исторической необходимости жить в ладу и мире.

Утомлённый заседаниями, Сталин мало отдыхал. Всё время находясь в Потсдаме, как участник конференции, маршал Жуков предложил Сталину осмотреть разрушенный Берлин.

Сталин поколебался, затем ответил:

- Пусть западные политиканы, вроде Черчилля, поглядят на развалины наших советских городов... И если не посочувствуют нам, то, по крайней мере, поймут, от какой чумы мы спасли их, англосаксов.

 ...Кончилась наконец конференция. Можно и вздохнуть спокойно. Даже пройтись по парку. Сталин сам предложил Молотову и Жукову выйти погулять. Летние вечера в Германии влажные. Веяло испарениями земли. Округа утопала в зелени пахучих лиственниц и глициний, расцветших голубизною крупных чаш-лепестков. Да и сам особняк утопал в ползущем по стенам хмеле, в плюще и ещё каких-то декоративных растениях. Близко к особняку подступало озеро, оно было видно сквозь прорезь деревьев и блестело при луне.

Шагали вдоль неширокой аллеи, скоро свернули на узкую, выложенную гравием и камнем дорожку, которая вела к озеру. Оно курилось туманом. Квакали лягушки. В ближнем камыше подала голос утка, не взлетела, а только проползла по воде, шурша камышинками.

Мир и покой пластался над озером.

- Земле не мстят, народу не мстят, если даже он и заблуждался, сказал Сталин.

- Будут жить и немцы, - вставил Молотов.

- Смотря как жить, - не согласился Жуков. - Не хотел бы я вновь повторять свой пройденный военный путь. Слишком тяжкий, изнуряющий...

Сталин шагал, задумавшись. И, уже войдя в особняк, в глухие его стены, заговорил, как всегда, тихо.

- Зачем западные союзники настаивали разделить Германию? - спрашивал он и самому себе отвечал: - Не хотят единой, демократической и миролюбивой Германии. Но им это делать невыгодно. Буфер нужен, барьер...

- А как же с демократизацией? - спросил Молотов. - Ведь мы только что здесь, в Потсдаме, приняли совместно выработанные решения... Скоординировали политику в отношении побежденной Германии, которая предусматривает уничтожение милитаризма и фашизма. Мы все, как союзники, возбуждённо продолжал Молотов, - все согласились в главном, а именно: полное разоружение, демилитаризация Германии и ликвидация всей германской промышленности, которая может быть использована для военного производства...

- Не горячись, Вячеслав Михайлович. Не надо горячиться, - остановил жестом Сталин. - Они подписали, и мы подписали. Но говорят, бумага всё стерпит... Мы будем строго выполнять соглашения по устройству мира. Но наши непрочные союзники будут создавать видимость, что искореняют нацизм, демократизируют германское государство в своих зонах, а на самом деле оставят реваншистов и будут плодить таковых из молодых немцев. И будут пугать нас новой мировой войной. Они уже теперь, когда ещё чернила не просохли на Потсдамских решениях, устрашают... Посмотрели бы, как этот заокеанский господин Трумэн преподнёс проведённое испытание атомной бомбы... Такое устрашение в его собственных глазах, что будто весь мир уже в его подчинении.

- Цену себе набивают, - заметил Молотов.

- Пусть набивают, - усмехнулся Сталин. - Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы.

- Угрозу силы можно предотвратить только силой! - проговорил Жуков, и глаза маршала посуровели.

* * *

Роман завершает эпическое повествование писателя о судьбах и характерах советских людей. Как и первые романы трилогии – «Вторжение», «Крушение», это произведение посвящено Великой Отечественной войне.

Наряду с вымышленными героями в романе действуют и выдающиеся советские полководцы: Маршалы Советского Союза Г.К.Жуков, К.К.Рокоссовский, Ф.И.Толбухин и другие.

Фото - Галины Бусаровой