Элитность начитанности.

Ульям Сомерсент Моэм. Малый уголок


Глава первая

Всё это случилось много-много лет назад.

Глава вторая

Доктор Сондерс зевнул. Было девять часов утра. Его ждал долгий день, а делать ему было нечего. Немногих пациентов он уже осмотрел. На острове не было врача, и, когда он приехал, все, кто чем–нибудь болел, воспользовались случаем показаться ему. Но климат здесь был здоровый, те недуги, с которыми к нему обращались, были или хроническими, и он мало чем мог помочь, или пустяковыми и быстро поддавались самым простым лекарствам.

Такане – довольно большой остров, но стоит в стороне, и голландский Regisseur (фр. – управляющий) посещал его эпизодически. Власти были представлены яванцем-полукровкой, который не говорил по-английски, и несколькими полисменами. Город состоял из одной-единственной улицы, где располагались лавки. В двух или трёх хозяевами были арабы из Багдада, все остальные принадлежали китайцам. В десяти милях пути от города была небольшая гостиница, где останавливался Regisseur во время своих периодических наездов; там-то и устроился доктор Сондерс. Тропинка, ведущая сюда, шла дальше через плантации ещё мили три и терялась в девственном лесу.

Время тянулось медленно, доктору нечем было его убить, но он не томился скукой. Он умел извлекать развлечения из мелочей… всё  занимало и забавляло его. Он медленно пил пиво.

Капитан Николс добродушно улыбнулся, показав испорченные чёрные зубы. Продувная бестия, сразу видно. Доктору Сондерсу пришло в голову, уж не везут ли они контрабандой опиум.

- Вы случайно не заедете в Макасар?

-  Может статься.

- Что это за газета? – спросил вдруг Фред Блейк, тыча пальцем в прилавок.

- Эта? Трёхнедельной давности. Её привезли на том же корабле, на котором я сюда приехал.

- А австралийские газеты у них бывают?

- Нет.

Доктор Сондерс засмеялся при одной мысли об этом.

-А какие-нибудь корреспонденции из Австралии в этой газете есть?

- Газета голландская. Я голландского не знаю. Во всяком случае, на острове Терсди вы имели более свежие новости.

Блейк слегка нахмурился. Это был высокий юноша, худощавый, но гибкий и крепкий, с кудрявыми каштановыми волосами и большими глазами яркой голубизны. На вид – лет двадцать.

Капитан плутовски улыбнулся.

- Тут тебе не пуп земли, Фред, - сказал он, посмеиваясь.

- И никогда не бывает газет на английском языке? – спросил Фред.

- Почти. Порой попадёт случайный номер гонконгской газеты или «Стрейт-таймс», да и тот старый.

- Что же, они здесь не знают никаких новостей?

- Только те, что привозит голландский корабль.

- А телеграфа у них тут нет?

- Нет.

- Если кто не хочет попасть на глаза полиции, лучше местечка не сыскать, - сказал капитан.

- Во всяком случае, на какой-то срок, - согласился доктор Сондерс. Надеюсь, не возражаете сегодня со мной пообедать.

Доктор поднялся, кивнул и ушёл.

Глава пятая

Но он не сразу пошёл в гостиницу. Его сердечное приглашение отнюдь не являлось следствием внезапной вспышки гостеприимства; оно было вызвано замыслом, который возник у него во время разговора. Доктор решил совершить поездку на Яву – первый отдых за столько лет, - прежде чем вновь браться за работу. Он подумал, что, может быть, незнакомцы подбросят его если не к Макасару, то хотя бы к одному из часто посещаемых островов, а там он найдёт пароход, который отвезёт его в нужном направлении.

Доктор двинулся по широкой недлинной улице – не больше полумили – и вскоре вышел к морю. Набережной не было. Кокосовые пальмы подходили к самой воде, под их кронами стояли хижины туземцев. Серебряный берег уходил ровной линией вдаль. Коралловый песок сверкал под палящим солнцем и жёг ноги даже через подошвы туфель. Разбегались во все стороны чудовищные крабы. В нескольких сотнях футов от берега был риф, образующий лагуну с глубокой прозрачной водой. Он взглянул на небо. Оно было безоблачно. Даже лёгкое дуновение не шевелило листьев на кокосовых пальмах.

Доктор Сондерс не был особенным любителем чтения. Он редко брался за роман. Интересуясь человеческой природой, он предпочитал книги, раскрывающие особенности характера, и без конца перечитывал Пеписа и босуэловского «Джонсона», «Монтеня» Флорио и эссе Хэзлита. Он любил старые книги о путешествиях и мог с удовольствием от корки до корки читать Хаклюта, рисующего страны, где сам он никогда не бывал. Дома у него было порядочное собрание книг о Китае, написанных ранними миссионерами. Доктор не искал в книгах сведений или средства развить свой ум, они служили ему лишь толчком для размышлений. С присущим ему своеобразным чувством юмора он был способен увидеть в деяниях ранних миссионеров столько забавного, что это немало удивило бы набожных авторов. Он был человек спокойный, не любил спорить, не навязывал никому своё общество и прекрасно умел наслаждаться шуткой, не испытывая никакого желания поделиться ею с другими.

Сейчас он держал в руках том путешествий аббата Хука.

Доктор Сондерс проявлял к своим ближним не только научный интерес. Он искал в них развлечения. Но рассматривал он их бесстрастно, и ему доставляло такое же удовольствие распутывать сложные узлы человеческого характера, какое испытывает математик при решении математической задачи. Доктор никак не использовал приоритетные при этом познания. Он получал лишь эстетическое удовлетворение, и если умение разбираться в людях и давало ему некое неуловимое чувство превосходства, сам он этого не сознавал. Предрассудков у него было меньше, чем у многих других. Он никогда никого не осуждал. Часто мы весомо снисходительны к недостаткам, присущим нам самим, но не переносим чужих недостатков; люди с более широкими взглядами могут понять и допустить существование любых пороков, но их терпимость, однако, порой носит скорее теоретический характер; и очень немногие без отвращения общаются с человеком, чьи манеры разнятся от его собственных. Нас редко возмущает мысль, что такой-то соблазнил чужую жену, и мы сохраняем спокойствие духа, узнав, что такой-то плутует в карты или подделал чек (хотя это не так легко, если жертвой являемся мы сами), но нам трудно сойтись покороче с человеком, который неграмотно говорит, и просто невозможно, если он ест с ножа. Доктор Сондерс не был столь щепетилен. Дурные манеры за столом действовали на него так же мало, как гнойная язва. Добро и зло были для него что хорошая и дурная погода. Он принимал жизнь такой, как она есть. Он судил, но не осуждал. Он смеялся.

С ним было легко. Его все любили. Но друзей у него не было. Он был хороший товарищ, приятный собеседник, но он не стремился к близости с людьми. В глубине души он был к ним совершенно безразличен. Ему хватало собственного общества. Его счастье зависело не от других, а только от него самого. Эгоист, да, но так как он был в то же время умён и бескорыстен, мало кто знал об этом, и это никому не причиняло вреда. Поскольку он ничего не желал, то и ни у кого не стоял на пути. Доктор не придавал большого значения деньгам, ему было не очень важно, заплатит ему пациент или нет. Его считали филантропом. Время значило для него так же мало, как звонкая монета, поэтому он охотно тратил его на врачевание. Было занятно видеть, как недуги отступают перед лечением, и никогда не надоедало развлекаться особенностями человеческой природы. Все люди были для него пациентами. Каждый из них являлся новой страницей в нескончаемой книге, а то, что они повторяли друг друга, как ни странно, делало их ещё интереснее.

А–Кай принёс обед, и они сели за стол.

- Люблю вкусно поесть, - сказал капитан. – Не думайте, мне разносолов не надо. Хорошая простая пища. Я не обжора. Сроду не был. Кусочек холодного мяса да чуть овощей, ну там ломтик сыра на закуску, - с меня и хватит. Проще не придумаешь, правда?

А–Кай был неплохой повар, и Фред отдал должное обеду.

- Настоящее пиршество после всего того, что мы ели на люггере.

Гости ушли рано, и доктор Сондерс, взяв книгу, лёг в длинное плетёное кресло. Взглянул на часы. Половина десятого.

Доктор, ощущая несказанное умиротворение, задумался над загадкой бытия. Телу его, полулежащему в кресле, было так покойно, что он совсем его не ощущал, разве что неотчётливое чувство физического довольства ещё усиливало духовную нирвану. Мысли стремительно проносились у него в мозгу, но в этой стремительности не было спешки, не было тревоги, его ум работал с уверенностью в собственной мощи, - так великий математик оперирует математическими символами. Ясность мышления доставляла такое же наслаждение, какое доставляет нам чистая красота. Ради этого только и стоило мыслить. Самоцель. Он был повелителем пространства и времени. Не существовало такой задачи, какую он не мог бы разрешить, если бы захотел; всё было понятно, всё было необычайно просто, но казалось глупым распутывать сложности бытия, если сознание, что ты можешь сделать это, когда захочешь, доставляет такое тонкое наслаждение.

Глава десятая

Под вечер они увидели остров, у которого капитан Николс намеревался остановиться на ночь.

- У нас на борту есть враг, - сказал капитан Николс. – Едет с нами до ближайшего порта.

Австралиец спросил доктора Сондерса, не согласится ли он осмотреть больного, и после того, как капитана угостили чаем, - от более крепких напитков он отказался, - доктор спустился в его шлюпку.

- У вас есть какие-нибудь австралийские газеты? – спросил Фред Блейк.

- Один номер «Бюллетеня». Месячной давности.

- Неважно. Для нас все новости будут свежими.

- Газета к вашим услугам. Я пришлю её с доктором.

Матрос поднял вёсла.

- Эй, погодите минутку! Я забыл дать вам газету.

Австралиец нырнул в каюту и через минуту вернулся с номером «Сиднейского бюллетеня». Кинул его в шлюпку. Капитан Николс и Фред играли в крибидж (карточная игра), когда доктор снова поднялся на борт «Фентона». Солнце садилось, и гладкое море переливалось всеми цветами радуги: голубым, зелёным, оранжево-красным и молочно-пурпурным; казалось, что это нежные и неуловимые краски самой тишины.

- Ну, всё в порядке? – равнодушно спросил капитан.

- Он в очень плохом состоянии, - сказал доктор.

- Это та газета? – поинтересовался Фред. Он взял её из рук доктора и пошёл на нос.

Шкипер пожал плечами.

- Ну и манеры. Так ему невтерпёж прочитать газету.

Солнце уже село, незаметно подкралась ночь. Море было спокойно. Тишину нарушал лишь плеск плавающей рыбы. Том Обу принёс фонарь «молния», поставил его на крышу рубки, затем спустился вниз и зажёг коптящую масляную лампу в каюте.

- Интересно, что наш юный друг читает всё это время?

- В темноте?

- А может быть, он обдумывает то, что прочёл. Но когда Фред наконец присоединился к ним и сел кончать прерванную партию, доктору Сондерсу показалось в незримом свете фонаря, что он очень бледен. Газеты у него с собой не было, и доктор пошёл на нос, чтобы взять её, но нигде не нашёл. Он позвал А–Кай и сказал, что газеты нигде нет.

- Где вы оставили «Бюллетень», Фред, - спросил доктор. – Мой бой не может его найти.

- Разве его там нет?

- Нет, мы оба смотрели.

- Откуда мне, чёрт подери, знать, где он?

- Кинул за борт, когда прочитал? – спросил капитан.

- С какой стати мне кидать его за борт?

- Ну, так должен же он где-нибудь быть, - сказал доктор.

Глава одиннадцатая

Было около двух часов ночи. Доктор Сондерс сидел в шезлонге на палубе. Фред перенёс свой матрас на нос. Звёзды сверкали так ярко, что силуэт острова чётко вырисовывался на фоне ночной тьмы.

На трапе послышалось знакомое шарканье ног, показался шкипер. Некоторое время оба сидели молча. Капитан Николс посасывал вересковую трубку.

- Фреда видели?

- Спит на палубе.

- Странная история с этой газетой. Не хотел, чтобы мы её прочли.

- Куда, вы думаете, он её задевал?

- Бросил за борт.

- В чём тут вообще дело?

Шкипер негромко засмеялся.

- Хотите – верьте, хотите – нет, а знаю не больше вашего.

- Я достаточно долго прожил на Востоке, чтобы не вмешиваться, куда не просят.

Но шкипера потянуло на откровенность.

- Что-то во всём этом есть подозрительное, нюхом чую, но я, как и вы, док, в чужие дела не лезу. Не задавай вопросов, не услышишь врак, вот что я всегда говорю, а коли тебе выпал случай зашибить монету, - не зевай. – Шкипер энергично затянулся трубкой. – Я надеюсь, всё останется между нами?

- Разумеется.

- Ну, значит, было это так. Я болтался в Сиднее. Добрых два года почти без работы. И не потому, что не искал, не думайте. Просто не фортило. Я первоклассный моряк и опыт имею немалый. Пароход или парусник – мне всё едино. Казалось бы, должен быть нарасхват. Чёрта с два. А я человек женатый. Обстоятельства приняли такой оборот, что моей благоверной пришлось пойти в услужение. Признаюсь, мне это было сильно не по нутру, но что я мог поделать? Пришлось проглотить. У меня была крыша над головой и харчи три раза в день, ничего не скажу, это она мне давала, но стоило попросить у неё полдоллара на кино или на пару стаканчиков – дудки! А уж пилила она меня… Вы никогда не были женаты?

- Никогда.

- Что ж, и правильно сделали. Женщины за копейку удавятся; они просто не могут расстаться со своими денежками. Я женат уже двадцать лет, и всё это время она меня поедом ест, точит, шпыняет. Очень уж она гордая, благоверная моя, с этого всё и пошло: считает, что унизила себя, раз вышла за меня замуж. Её отец торговал мануфактурой в Ливерпуле, и она не даёт мне об этом забыть. Попрекала меня, что я не мог найти работу. Говорила, что мне нравится сидеть у неё на шее. Обзывала лодырем, лентяем, говорила, то ей надоело работать не покладая рук, чтобы дать мне стол и кров, и коли я не найду себе места, могу отправляться на все четыре стороны. Даю вам слово, порой я еле удерживался, чтобы не вздуть её, хотя она и леди, и кому это знать, как не мне. Вы бывали в Сиднее?

- Нет, никогда.

- Так вот, как-то вечером зашёл я в бар у пристани, куда порой заглядывал. Я за весь день и глотка не пропустил, аж горло пересохло, диспепсия моя разгулялась, как никогда, и чувствовал я себя премерзко. В кармане у меня гроша ломанного не было, а ведь я водил больше кораблей, чем у вас пальцев на обеих руках. Домой я тоже идти не мог. Знал, что моя благоверная сразу за меня примется; на ужин даст кусочек холодной баранины, хоть это для меня смерть, а сама станет пилить меня без передышки, и всё так чинно и благородно, коли вы понимаете, что я хочу сказать, не повышая голоса, да зато так ядовито, злобно, спесиво, без передышки, пока всю душу не вымотает. А ежели я выйду из себя и скажу ей, чтобы она убиралась к чёрту, она только выпрямится во весь рост и скажет: будьте так любезны, капитан, не сквернословьте. Хоть я и вышла за простого моряка, я требую, чтобы со мной обходились, как с леди.

Капитан Николс понизил голос и нагнулся к доктору с самой доверительной миной.

- Так вот, только infradig(сокращённое от «infradignitatem» - ниже своего достоинства, - лат.), коли вы разумеете, что я хочу сказать, то есть только между нами: пойди пойми этих женщин, их сам чёрт не разберёт… Поверите ли, я четыре раза от неё убегал. Казалось бы, должна она после этого взять в толк, что у меня на уме?

- Казалось бы.

- Как бы не так! Каждый раз она отправлялась за мной следом. Ну, в первый-то раз ей было известно, куда я уехал, это было нетрудно, но все остальные разы она знала об этом не больше, чем человек на луне. Я бы прозакладывал последний пенни, что она меня не найдёт. Всё равно, что искать иголку в стоге сена. А затем в один прекрасный день она тут как тут, подойдёт совершенно спокойно, словно мы виделись с ней только вчера, и без «здрасте» или «какими судьбами» и ещё чего-нибудь в этом роде скажет: «Вам пора побриться, капитан, если хотите знать моё мнение» - или: «Эти ваши штаны, капитан, форменный срам…» От этого у кого хочешь душа в пятки уйдёт.

Капитан Николс замолчал, скользнул взглядом по пустынному морю. Ночь была такой светлой, что ясно различалась линия горизонта.

- Ну, уж на этот раз я её оставил с носом, удрал наконец. Она не знает, где я, и узнать ей неоткуда, но, провалиться мне на этом месте, я бы не удивился, кабы она вдруг подошла к нам на шлюпке, при полном параде, - на неё посмотришь, сразу видишь, что она леди, этого у неё не отнимешь, - поднялась бы на борт и сказала: «Что это за вонючий, мерзкий табак вы курите, капитан? Вы же знаете, что я не переношу ничего, кроме «кэпстона»…

Это всё нервы. Отсюда и моя диспепсия, коли говорить начистоту. Я помню, как-то в Сингапуре пошёл я к врачу, которого мне очень рекомендовали, и он записал кучу всяких вещей в своей книге, знаете, как это делается, а потом поставил внизу крест. Ну, мне это не очень понравилось, я и говорю ему: «Послушайте, доктор, - говорю, - что значит этот крест?» - «А, - говорит он, - я всегда ставлю крест, когда у меня есть основания предполагать семейные неурядицы». – «Понимаю, - говорю я, - вы попали в самую точку, доктор, я, и верно, несу тяжкий крест». Умный был тип, этот доктор, только диспепсию мою он не вылечил.

- Сократ нёс тот же крест, капитан, но я не слышал, чтобы это отразилось на его пищеварении.

- Это кто такой?

- Честный человек.

- Много ему с того было проку?

- По правде сказать, никакого.

- Я всегда говорю, надо легче относиться к вещам, брать жизнь такой, какая она есть, а коли будешь слишком большим чистоплюем, останешься на бобах.

Доктор Сондерс засмеялся про себя. Забавно было думать, что этот неразборчивый в средствах негодяй пребывает в паническом страхе перед своей женой. Поистине, триумф духа над материей. Интересно, как она выглядит?

Глава пятнадцатая

Доктор Сондерс намеревался покинуть их в Канда-Мерии – островах – близнецах в море Канда, куда регулярно заходили пакетботы нидерландской королевской пароходной компании. Он полагал, что ему не придётся долго ждать, пока появится пароход, направляющийся в такой порт, который он охотно бы посетил.

Они достигли набережной и после секунды колебания свернули на центральную, судя по всему, улицу.

Через несколько минут туземец вернулся с белым.

- Доброе утро, джентльмены, - сказал он. – Могу я быть вам чем-нибудь полезен?

Он говорил по-английски абсолютно правильно, но с акцентом. Это был юноша лет двадцати с лишним, очень высокий, не меньше шести футов трёх дюймов росту, широкоплечий, крепко сбитый, но нескладный; он производил впечатление очень сильного, но неловкого человека. Его парусиновые брюки были аккуратны и чисты. У него было плоское и жёлто-белое широкоскулое лицо без румянца, гладкая кожа, небольшие чёрные глаза и чёрные, коротко стриженные волосы. Красавцем его никак нельзя было назвать, но на этом большом некрасивом лице было столько дружелюбия и благожелательности, что к нему нельзя было не почувствовать расположения. Глаза светились добротой.

- Голландец? – спросил шкипер.

- Нет, я датчанин. Эрик Кристессен. Представитель датской торговой компании.

- Давно здесь?

- Четыре года.

- Господи! – воскликнул Фред Блейк.

Эрик Кристессен рассмеялся прямо по-детски. Приветливо засияли глаза.

- Это прекрасное место. Самый романтический уголок на Востоке. Меня хотели перевести на другой остров, но я упросил оставить здесь. Я надеюсь, вы пробудете здесь достаточно долго и позволите мне показать вам окрестности. Здесь очень красиво. «Тот неоткрытый остров в чужих морях…»

Доктор насторожился. Это явно была цитата, но вспомнить автора он не мог.

- Откуда это?

- Это? О, из «Пиппы» Браунинга.

- Вы читали Браунинга?

- Я много читаю. У меня куча свободного времени. А английскую поэзию я люблю больше всего. Ах, Шекспир! – улыбнувшись большим ртом, он остановил на Фреде взгляд своих мягких, доброжелательных глаз и начал декламировать:

«… Что был он, как дикарь,

Который поднял собственною рукою

И выбросил жемчужину, ценней,

Чем край его. Что в жизни слёз не ведав,

Он льёт их, как целебную смолу

Роняют аравийские деревья».

Шкипер подмигнул, недвусмысленно давая понять, что считает датчанина не совсем нормальным. Фред Блейк вспыхнул и потупился.

Кристессен горячо продолжал:

- В старину, в великие дни расцвета торговли специями, голландские купцы были так богаты, что просто не знали, куда девать деньги. Кто-нибудь должен был бы всё это описать. Настоящая голландская «Шахразада».

Эрик Кристессен одарил дружеской улыбкой шкипера и Фреда.

- Вы, вероятно, занимаетесь торговлей? – спросил датчанин.

- Ищем жемчужины, - ответил шкипер. – Хотим найти новые отмели. Коли повезёт, можно зашибить хорошую деньгу.

- У вас тут есть какие-нибудь газеты? – спросил Фред. – Английские, я имею в виду.

- Лондонских нет. Но Фрис получает газету из Австралии.

- Фрис? Кто это?

- Англичанин. С каждой почтой ему привозят пачку «Сидней Бюллетень».

Фред побледнел, как полотно, но кто мог сказать, что было тому причиной?

- Как вы думаете, мне удастся взглянуть на них хотя одним глазком?

- Конечно. Я возьму их у него на время, или мы вместе поедем к нему.

- Какой давности последний номер?

- Он не должен быть очень старым. Почту привозили четыре дня назад.

Глава семнадцатая

… доктор взобрался следом за своими спутниками на холм, вершину которого увенчивала суровая серая крепость, которая в своё время держала под прицелом всю гавань. Крепость окружал глубокий ров, и единственный вход был высоко над землёй; чтобы попасть туда, им пришлось подняться по приставной лестнице. Внутри квадрата высоких крепостных стен стояла центральная башня; в ней были просторные, прекрасных пропорций покои, с дверьми и окнами в стиле Позднего Ренессанса. Здесь обитал гарнизон. С верха башни открывался великолепный вид.

- Замок Тристана, - сказал доктор.

День медленно угасал, море было такого же винно-красного оттенка, как тот, по которому плыл Одиссей. Острова, окружённые гладкой глянцевитой водой, сверкали той же сочной зеленью, что напрестольная пелена в сокровищнице испанского собора. Казалось, этот причудливый и изысканный цвет создан скорее искусством, чем природой.

- Как зелёная мысль в зелёной тени, - произнёс вполголоса молодой датчанин.

- Издали они хороши, эти острова, - отозвался Фред, - но когда попадёшь на них… Уф-ф! Сперва мне хотелось высадиться на каждом. Они казались такими красивыми с моря. Я думал, как славно было бы остаться там на всю жизнь. Николс со смеху помирал, говорил, что ему их и даром не надо, но я хотел увидеть всё собственными глазами. Мы, верно, с полдюжины обошли, прежде чем я понял, что это пустая затея. Когда подплываешь к ним и выходишь на берег, всё пропадает… Я хочу сказать, остаются только деревья, крабы и москиты. Остальное, как бы это выразиться, проскальзывает меж пальцев.

Эрик глядел на него мягкими лучезарными глазами, его милая улыбка была исполнена доброжелательства.

- Я понимаю, что вы хотите сказать, - промолвил он. – Всегда рискованно подвергать вещи проверке опытом. Это как запертая комната в замке Синей Бороды. Надо держаться от неё подальше, тогда всё будет в порядке. Но если повернёшь ключ и войдёшь внутрь, жди неприятного сюрприза.

- А вы не скучаете по дому? В конце концов нам дана всего одна жизнь, - спросил Фред.

- … наша жизнь в наших собственных руках. Я мог бы стать клерком в конторе, и тогда мне было бы труднее, но здесь, когда рядом море, и джунгли, и воспоминания о прошлом, которые только ждут, чтобы нахлынуть на меня, среди моих книг, имея столько досуга, словно я миллионер, - господи, боже мой, чего ещё можно желать человеку с воображением?

Фред Блейк не мог скрыть удивления.

- Но это всё фантазии!

- Это – единственная реальность, - улыбнулся Эрик.

- Я не понимаю, что вы этим хотите сказать. Реальность – это когда делаешь что-нибудь, а не просто мечтаешь. Молодость даётся только раз, всем хочется пожить в своё удовольствие, и всем хочется добиться успеха – зарабатывать много денег, занять хорошее положение, ну и всё такое.

- О, нет. Для чего всё это? Разумеется, человек должен работать, чтобы зарабатывать себе на пропитание, но главная его цель другая – дать пищу воображению. Скажите, когда вы видели эти острова с моря и ваше сердце переполнялось восторгом, а затем высаживались на них и находили там лишь унылые непроходимые заросли, какой остров был настоящий? Который из них дал вам больше, который вы сохраните в сокровищнице своей памяти?

Фред улыбнулся, глядя в добрые, восторженные глаза Эрика.

- Это чистейшая чепуха, дружище. Что толку вознести до небес какую-нибудь вещь, а когда докопаешься до сути, узнать по горькому опыту, что всё это не стоит выеденного яйца. Если не будешь глядеть фактам в лицо, далеко не уйдёшь. Чего сможешь достичь, если всё будешь принимать за чистую монету!

- Царства божьего, - улыбнулся Эрик.

- А где оно? – спросил Фред.

- В моей душе.

- Я не хочу вмешиваться в ваш философский разговор, - прервал их доктор, - но вынужден признаться, что меня мучит жажда.

Эрик со смехом поднялся с парапета, на котором он сидел всё это время.

Бой принёс пиво. Эрик отошёл к маленькому стоячку, чтобы поставить пластинку. Ему попалась на глаза пачка газет.

- А, вот и газеты. Я посылал за ними.

Фред встал со стула, взял газеты и снова сел за круглый стол, над которым висела лампа. Не забыв замечания доктора, Эрик поставил последнее действие «Тристана». Воспоминания делали музыку мучительно-жгучей. В странной, неуловимой мелодии… звучала тоска загубленных надежд. Но сердце доктора сжала иная боль. Он вспомнил Ковент-Гарден в старые дни, увидел себя во фраке в креслах партера. В ложах красовались женщины в диадемах, с жемчужными ожерельями на шее. Король, тучный, с мешками под глазами, сидел в углу королевской ложи; с другой стороны, тоже в углу, над оркестром, восседали рядом барон и баронесса де Майер, и, поймав взгляд доктора, баронесса наклонила голову. В самом воздухе ощущались благоденствие и уверенность в будущем. Всё было так монументально, так незыблемо, мысль о переменах просто не могла прийти на ум. Дирижировал Рихтер. Как страстно звучала музыка, как полнозвучно, с каким мелодическим великолепием и блеском раскатывались мощные звуки! Но доктор не слышал в ней того кричащего, дешёвого и чуть-чуть вульгарного, что со смущением услышал сейчас. Великолепно, да, но немного неряшливо; в Китае его ухо привыкло к более утончённым и сложным сочетаниям, к менее слащавым гармониям. Он пристрастился к музыке, полной намёков, иллюзорной и нервной, и прямолинейная констатация фактов несколько оскорбляла его изощрённый слух.

Но Фред не слышал ни звука. Он сидел, слепой и глухой ко всему окружающему, уставившись невидящим взором в окно. Его трудно было узнать. Пиво перед ним было нетронуто.

- Что-нибудь интересное в газетах? – спросил доктор.

Фред вдруг густо покраснел.

- Дай-ка мне взглянуть на газеты.

Фред вытащил одну газету из пачки и протянул её доктору, но тот её не взял.

- Это последний номер? – спросил он.

- Нет, последний у меня, - ответил Фред, кладя руку на газету, которую он только что читал.

- Если ты уже кончил, я её почитаю. Меня не очень-то привлекают новости полугодовой давности.

На секунду Фред заколебался. Доктор глядел на него с улыбкой, но твёрдо.

Глава девятнадцатая

Доктор Сондерс встал на следующее утро поздно, а А–Кай принёс ему завтрак на веранду. «Жизнь – прекрасная штука», - подумал доктор. Он никому не завидовал. Он ни о чём не сожалел. Доктор Сондерс не мог удержаться от философствований; он сказал себе, что смысл жизни не в острых моментах волнений, а в безмятежных промежутках между ними, когда ничем не тревожимый человеческий дух может рассматривать своё бытие… с отрешённостью…

- Вы знаете, этот парень силён, как бык, - сказал Фред, с восхищением глядя на Эрика. – В одном месте подъём был чертовски трудный, подо мной подломилась ветка, и я поехал вниз. Я мог здорово разбиться, сломать ногу или ещё что-нибудь. Эрик поймал меня одной рукой, сам не понимаю как, поднял и поставил на землю.

- Я всегда был сильным, - улыбнулся Эрик.

- Давай померимся.

Фред поставил локоть на стол, Эрик тоже. Они приложили ладонь к ладони, и Фред попытался согнуть руку Эрика. Он старался изо всех сил, но рука не шелохнулась. Затем, слегка улыбнувшись, датчанин нажал на руку Фреда и постепенно опустил её на стол.

- Я рядом с тобой просто мальчишка, - засмеялся Фред. – Да, чёрт подери, у того, кого ты ударишь, не много шансов. Ты когда-нибудь дрался?

- Нет. С какой стати? – Эрик кончил есть и закурил манильскую сигару. – Мне надо идти в контору, - сказал он.

Фред смотрел, как он удаляется.

- Помешанный, - сказал он с улыбкой, оборачиваясь к доктору. – По-моему, у него не все дома.

- Да? Почему?

- Вы бы слышали, как он разговаривает.

- А что он сказал?

- О, не знаю. Дикие вещи. Спросил меня о Шекспире. Много мне о нём известно! Я упомянул, что читал «Генриха V» в школе (мы проходили его один семестр), и он принялся декламировать одну из речей. А потом стал толковать о «Гамлете» и «Отелло» и бог знает ещё о чём. Он их ярдами наизусть шпарит. Я даже пересказать вам не могу всего, что он говорил. Я сроду ничего подобного не слышал. И самое смешное, хотя всё это чистейшая чепуха, вовсе не хочется сказать ему, чтобы он заткнулся.

В его искренних голубых глазах ещё светилась улыбка, но лицо было серьёзно.

- Вы не бывали в Сиднее?

- Нет, никогда.

- У нас есть свои любители литературы и театра. Это не моей части, но иногда не удавалось отвертеться. Женщины, главным образом. Они с три короба наговорят о книгах, а потом, ты и оглянуться не успеешь, прыгают к тебе в постель.

«Этот филистер ставит точку над «i» с неприличной точностью, - подумал доктор, - и попадает не в бровь, а в глаз».

  - Начинаешь смотреть на них с подозрением. Но когда Эрик говорит о таких вещах, всё совсем иначе; не знаю, как вам это объяснить.

Фред взглянул на доктора исподлобья и сразу стал похож на напроказившего мальчишку.

- Знаете, он даст мне почитать «Отелло». Я и сам не пойму почему, но я сказал, что не прочь был бы прочесть его. Вы, наверное, читали «Отелло»?

- Тридцать лет назад.

- Конечно, я, может, и ошибаюсь, но когда Эрик отваливал его целыми ломтями, это забирало за живое. Я не пойму, в чём тут штука, но когда ты рядом с таким парнем, как Эрик, всё кажется иным. Он чокнутый, я не спорю, но я бы хотел, чтобы таких, как он, было побольше.

- Он тебе очень понравился, да?

- А кому бы не понравился? – ответил Фред, которого вдруг обуяла застенчивость. – Надо быть полным идиотом, чтобы не видеть, что такой человек, как он, никогда не подведёт. Я бы доверил ему последний пенни. Он просто не может сделать подлость. И знаете, какая смешная вещь: хоть он – такая громадина и силён, как бык, он вызывает желание защитить его. Я понимаю, что звучит глупо, но я не могу отделаться от мысли, что его просто нельзя оставлять одного; кто-то должен присматривать за ним, чтобы он не попал в беду.

Доктор со свойственным ему циническим беспристрастием перевёл в уме неловкие фразы молодого австралийца на общепонятный язык.

«Кто бы мог подумать, что это возможно», - рассуждал про себя доктор.

Глава двадцать вторая

- Вы читали когда-нибудь сказку Андерсена «Русалочка»? – спросил Эрик.

- Сто лет назад.

- Этот прелестный, похожий на чистое пламя дух, который не взор мой, а душа видит в Луизе, кажется мне похожим на эту русалочку. Мне стыдно, что я не могу прийти к ней таким же чистым, какой она приходит ко мне.

- Глупости!

- Почему? Когда любишь такую женщину, ужасно думать, что ты лежал в чужих объятиях и целовал купленные накрашенные губы. Я и так чувствую себя недостойным её. Я мог бы, по крайней мере, отдать ей чистое и непорочное тело.

- О, мой дорогой мальчик!

Доктор Сондерс считал, что юноша болтает чепуху, но не испытывал ни малейшего желания спорить с ним. Становилось поздно, у него были свои дела. Он допил виски.

- Мне всегда претила позиция аскетов. Мудрый человек сочетает чувственные радости с духовными таким образом, чтобы увеличить удовольствие, которое он получает от них обеих. Самое ценное, чему научила меня жизнь: ни о чём не сожалеть. Жизнь коротка, природа враждебна, человек смешон; но, как ни странно, большая часть наших невзгод чем-нибудь возмещается, и, обладая некоторым чувством юмора и здравым смыслом, можно неплохо справиться с тем, что в конце концов не имеет особого значения.

С этими словами доктор встал и вышел из комнаты.

Глава двадцать третья

На дороге, вздымая клубы пыли, показалась лёгкая двухместная коляска, запряжённая лошадёнкой, и, ныряя по ухабам, подкатила к дверям гостиницы. Луиза правила, рядом с ней сидел Фрис. Он вышел из коляски, поднялся по ступеням. В руке у него был плоский пакет в обёрточной бумаге.

- Я забыл вчера дать вам рукопись, которую обещал, вот и привёз её вам.

- Очень любезно с вашей стороны.

Фрис развязал бечёвку и вынул стопку машинописных листов.

- Естественно, мне хочется знать ваше искреннее мнение.

Он в раздумье взглянул на доктора.

- Если вы сейчас не заняты, я мог бы сам прочитать вам несколько страниц. Я считаю, что стихи надо читать вслух, и только автор может представить их в должном свете.

Доктор вздохнул. Ему не пришло в голову никакого предлога, который отвлёк бы Фриса от его намерения, и не хватило твёрдости сказать «нет».

- Мне хотелось бы прочитать вам третью песнь, - сказал Фрис. – В ней есть лиризм, который мне очень созвучен. Я думаю, это – лучшее из всего созданного мной. Вы знаете португальский?

- Нет.

- Жаль. Это почти дословный перевод. Вам было бы интересно проследить, как точно мне удалось воссоздать ритм и мелодию оригинала, его настроение, словом, всё, что делает «Лузиады» великой поэмой. Вы не стесняйтесь, критикуйте меня, я охотно выслушаю все ваши замечания, но в душе я не сомневаюсь, что мой перевод танет каноническим, вряд ли его когда-нибудь заменит другой, лучший.

Фрис начал читать. Голос у него был приятный. Поэма была написана в римских октавах, и Фрис подчёркивал ритм, что усиливало эффект. Доктор Сондерс внимательно слушал. Перевод звучал легко и плавно, но, возможно, он в большой степени был обязан этим мерному и величавому чтению. У Фриса была весьма драматическая манера исполнения, но он вкладывал драматизм не столько в значение слов, сколько в звуки, так что смысл от вас ускользал. Он делал ударение на рифме, и постепенно доктору стало казаться, будто он сидит в поезде, ползущем по плохо проложенным рельсам, и тело его ощущало небольшой толчок всякий раз, как ухо слышало ожидаемый звук. Ему трудно было сосредоточить внимание. Глубокий грудной голос монотонно бубнил в уши, и мало-помалу доктором овладела сонливость. Он пристально смотрел на Фриса, но глаза его невольно закрывались; доктор раскрывал их с некоторым усилием, хмурил брови, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Он вздрогнул, так как голова его вдруг упала на грудь, и он понял, что на какое-то мгновение уснул. Фрис читал о доблестных деяниях и великих людях, сделавших Португалию империей. Голос его поднимался, когда он читал о героических подвигах, дрожал и становился глуше, когда читал о смерти и несчастной судьбе. Внезапно доктор услышал, что голос смолк. Он открыл глаза. Фриса не было. Перед ним с лукавой улыбкой на красивом лице сидел Фред Блейк.

- Хорошо подремали?

- Я не спал.

- Вы так храпели, что стены тряслись.

- Где Фрис?

- Уехал. Мы вернулись, и они отправились домой обедать. Он сказал, чтобы я вас не тревожил.

- Теперь я знаю, что с ним не в порядке, - сказал доктор. – У него была мечта, и мечта его осуществилась. Что делает идеал прекрасным? Его недосягаемость. Боги смеются, когда люди получают то, что хотят.

- Не пойму, о чём вы толкуете, - сказал Фред. – Вы ещё и сейчас не проснулись.

Глава тридцатая

Капитан Николс позеленел. Челюсть его отвисла, глаза остекленели. Доктор улыбнулся. Ну и негодяй! … тут он заметил, что шкипер глядит вовсе не на него, а на что-то за его спиной. Доктор обернулся и увидел женщину, которая медленно поднималась на веранду. Низенькая, полная, с плоским бледным одутловатым лицом и глазами навыкате, круглыми и блестящими, как пуговицы. На ней было тесноватое платье из чёрного сукна, на голове красовалась чёрная соломенная шляпа, похожая на мужскую. На редкость неподходящий наряд для тропиков. У неё был очень грозный вид.

- Господи! – сдавленно прошептал капитан Николс. – Моя благоверная…

Она неторопливо подошла к их столу. С неприязнью поглядела на злосчастного шкипера – тот смотрел на неё беспомощно, как кролик на удава.

- Что у вас с зубами, капитан? – спросила она.

Он подобострастно улыбнулся.

- Кто бы мог ожидать вас тут увидеть, моя драгоценная, - сказал он. – Какой приятный сюрприз.

- Мы пойдём сейчас пить чай, капитан.

- Как вам будет угодно, моя драгоценная.

Он встал. Она повернулась и пошла обратно тем же путём. Капитан Николс поплёлся следом. Его лицо было серьёзно. Доктор подумал, что теперь он никогда уже не выяснит, правды насчёт бедного Фреда Блейка. Он мирно улыбнулся, увидев, как капитан молча идёт по улице рядом с женой

На фото представлен пейзаж Джона Констебля