Интервью с выдающимся баритоном Дмитрием Зуевым.

Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко


Дмитрий Зуев. Биографическая справка. В 2007 году окончил Московскую государственную консерваторию им. П.Чайковского (класс профессора Б.Кудрявцева).

С сезона 2006 - 2007 годов - солист-стажер Московского академического Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко (2006 — 2007), с 2007 года - солист оперной труппы.

На сцене Музыкального театра исполняет партии: Дон Жуан ("Дон Жуан" В.Моцарта), Марсель («Богема» Дж. Пуччини), Евгений Онегин («Евгений Онегин» Дж.Пуччини), Энрико Астон («Лючия ди Ламмермур» Г.Доницетти), Фигаро («Севильский цирюльник» Дж.Россини), Альфонсо («Так поступают все женщины, или Школа влюбленных» В.Моцарта).

Евгений Онегин – я родился, чтобы исполнять эту партию

Дмитрий Зуев: Партии Евгения Онегина… Хорошая партия! На следующий год уже будет десять лет как я её исполняю. Если говорить о спектакле в моём театре, театре Станиславского, то всё то, что там есть – это, собственно, моё, от меня. Если кто-то рождён быть Евгением Онегиным, то он с этим и не расстаётся. Приходит мастерство. Чайковский – не простой композитор, его не так легко делать, всё время работаешь. Но с точки зрения роли, ты просто убеждаешься во многих поступках своего персонажа, ты как бы становишься объёмнее, правдивее, и честнее в том, что ты делаешь и как ты выступаешь. Меньше эмоций стало. Я имею в виду лишних эмоций. Это основная моя задача. Мне кажется, что в оперном театре необходимо играть – играть-жить, а не переигрывать. Во многих театрах считается, что если и движением, и артикуляцией переиграть, то тогда зритель тебя поймёт. Я никогда этого не делаю. Мне это очень чуждо. Вот тонкая грань. Для того, чтобы люди почувствовали это в зале, надо подать им энергию, но не переигрывать. Нужно его чуть-чуть укрупнить, чуть больше его, чем в жизни должно быть, но не перебарщивать, соответственно, и в звуке, и в интонации, и в манере поведения. Всё это именно с возрастом и приходит. Более точное золотое сечение вот этих вот своих движений. В принципе, безусловно, ты не делаешь ничего против самого себя. Получается, что роль – это некий твой камушек, некая драгоценность, которую ты всё время ограняешь, и делаешь всё более и более чёткую огранку. Которая соответственно и блестит. То есть всё зависит от того, с кем ты это делаешь – от того, кто на сцене, кто дирижирует. Для того чтобы блестела роль необходимо, чтобы вокруг тебя тоже всё было высочайшего уровня. В противном случае, будешь блестеть ты, а не твой персонаж. Это очень важно для меня. Я очень ценю всех тех партнёров, с которыми мы дружим, с которыми мы работаем в этом спектакле. И даже когда я пою его с другими артистами из других театров, я всё равно понимаю, что со своими родными у меня это волшебство происходит. А там я беру что-то другое, музыкальное, наверное, но не актёрское. Здесь мы создаём волшебство, что очень ценно для меня. Это моя первая большая роль. Которая моя. Мне так кажется. Вернее, я в этом уверен. Ну, то есть я родился, чтобы её петь. Я родился как оперный певец, чтобы её исполнять.

По шесть месяцев в году мы не видим белого света…

Дмитрий Зуев: К сожалению, когда ты работаешь в театре, – это определённая изоляция от внешнего мира, мы проводим очень много времени в театре. Нет такого безумного погружения, что мы света белого не видим, но по шесть месяцев в году мы его не видим. То есть когда постановки идут какие-то. С 11 до 2-3 и с 5 до 11 часов ты проводишь там месяц–два. А я люблю свет, я люблю пространство светлое. Но это же театр – на сцене нет окон и дверей. Ставили «Евгения Онегина» – я провёл там два месяца без остановки. Хотелось бы работать в светлом помещении, но это лирика на самом деле. Когда ты работаешь, то этого не замечаешь.

Владимир Чернов: «Ну, парень, ты даёшь!»

Дмитрий Зуев:

Я не занимаюсь вокалом с педагогом. Я себя слушаю и анализирую сам. Это такая сложная история… Я безусловно слушал мнение уважаемых мне людей, но после одного Дон Жуана, когда ко мне пришёл замечательный выдающийся баритон Владимир Чернов – он пришёл ко мне в гримёрку после первого акта – и сказал: «Ну, парень, ты даёшь! «Арию с шампанским» спел лучше, чем Хэмпсон и Хворостовский», я сказал: «Ну, ладно, ладно, подождите минутку, не надо». Я как бы так просто говорю, что он сказал. И сказал мне после этого слова, которые в дальнейшем помогли мне дальше развиваться как певцу, то есть сказал мне такие тонкие замечания, которые я воспринял просто как манну небесную, а не как замечания. То есть я послушал то, что мне сказал человек, которого я ещё в консерватории слушал, прежде чем начать разбирать какой-нибудь акт, арию. И уважаю, и люблю этого певца – за очень многие роли и партии, которые он сделал. Он попал в ту точку: что я слушал и Хэмпсона – мне нравился Хэмпсон как певец и интерпретатор, – и Дмитрия Александровича Хворостовского, безусловно, слушал, но нельзя сказать, что я фанатично его слушал. Я не слушаю певцов с точки зрения забрать у них техническую речь, я слушаю, что они хотят сказать своим голосом.


Я, например, за свободное пение, без перегрузок. То есть как разговор. Но при этом  безусловно круглый звук и низкое дыхание позволяют быть тебе богаче тембрально в пении, но нельзя перегружать его. Это кухня, которую я сам с собой разбираю. Мне подсказывают не педагоги, а концертмейстеры, которые изначально отнеслись ко мне не как просто к ученику, а именно уже как к коллеге, когда мы с ними работали над какими-то программами.

Мне с детства вот это вот ученичество не нравилось. Сначала ты будешь делать то, что нравится ему, потомты будешь делать то, что нравится ему, а когда ты будешь делать то, что нравится тебе? Я хочу быть самим собой, а не кем-то другим. Когда я слушаю оперу, я обогащаюсь как слушатель.

Моя задача – сохранить чистоту того, что написал композитор

Дмитрий Зуев: В партии сложно понять композитора. Его музыкальные ключи. Его музыкальный язык – это то, что твои мышцы должны понять, к чему надо привыкнуть. И более понятный мне композитор – это Моцарт. Мне, я имею в виду, моим мышцам. Сказать, что он единственный любимый не могу. К ним же относится Верди. Но Чайковский и Рахманинов – это моё всё, поэтому я готов работать и добиваться совершенства с этими композиторами. Я понимаю, что они не так легко даются оперным певцам. Они любимые русские композиторы. С ними надо работать, их надо понимать. Вообще русская музыка потрясающая! Так по-разному можно её исполнять. Так по-разному можно сказать практически каждую фразу. Я всегда хочу максимально точно спеть то, что написано у композитора. И именно то, что написано у него. Потому что и дирижёры, и режиссёры – они этот материал, так скажем, «растаскивают в свою пользу». Вот моя задача – в спектаклях сохранить чистоту того, что написал композитор. При этом, конечно, понять, что хочет дирижёр, и что хочет режиссёр. Но понять и принять – это разные вещи.

Авантюризм – это прекрасно!

Дмитрий Зуев: Все современные постановки на сцене, мне кажется, – это авантюра. Это либо пан, либо пропал. То есть может получиться, а может – нет. Я так к этому отношусь – если это удачно, то почему нет? Если это неудачно, ну извините, снимите этот спектакль и уберите его из репертуара. Если публике нравится, то этот спектакль обязан идти! Публика не может просто ходить на спектакль, который ничего из себя не представляет. Я отношусь к этому как к авантюризму. Авантюризм мне очень нравится, я люблю авантюризм. Я сам авантюрист, но не аферист. Аферист – это ужасно. А авантюрист – это прекрасно! Почему нет?

Я всегда оставляю людям в творчестве право на какую-то неточность, ошибку, может быть, заблуждение. Это не страшно. Главное, чтобы общее направление душевного порыва была понятно, чтобы цель была ясна, чтобы она была прекрасна. Тогда я смотрю на это и думаю: но сама-то идея классная! Просто что-то нужно подработать. Но здесь есть и такой момент: ты можешь убрать нюансы и потерять своё лицо. Дело-то в том, что все мы состоим из каких-то своих черт, которые нам только присуще. Поэтому я – за какие-то классные умные ходы. Самое главное – это донести до публики максимально честную историю с безупречным пением. Если я это делаю, то я доволен собой!

Мистицизм Дон Жуана

Дмитрий Зуев: Партия Дон Жуана, ну, это вообще мистика! Со мной никогда не происходило столько трагических ситуаций, сколько в партии Дон Жуана! Слава богу, все живы и здоровы… У меня два раза вылетала шпага из ножен, три раза мы чуть не падали с нашего восхождения на пианино, шторы всё время двигаются, софиты всё время взрываются. Как говорят в таких случаях – техника не справляется. Постоянно какие-то проблемы с техникой и декорациями, но все мы выступаем всегда очень-очень хорошо!

Обожаю партию Дон Жуана! Я хотел бы её сыграть не только в нашем театре, но и в десяти разных постановках. Для того, чтобы понять и обожать её ещё больше. Каждая сцена, каждая женщина… Настолько можно по-разному к ней относиться. Настолько по-разному соблазнять… Всегда получаю необыкновенное удовольствие от выступления! Ну, и конечно, – это Моцарт, его нельзя петь без удовольствия. И, даже если у тебя плохое настроение, он даст тебе настроение, удовольствие, счастье.

Интервью с Дмитрием Зуевым провела

главный редактор издания "Мир и Личность"

Елена Чапленко

Сценические фотографии - из архива

Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко