Высоким слогом. Поэзия русской эмиграции


***

Ты говорила: «Мы не в ссоре,

Мы стать чужими не могли,

Зачем же между нами море

И города чужой земли?»

 

Но скоро твой печальный голос

Порывом ветра отнесло.

Твое лицо и светлый волос

Забвение заволокло.

 

И, прошлое уничтожая

Своим широким колесом,

Прошел автобус — и чужая

Страна простерлась за окном.

 

Обыкновенный иностранец,

Я дельно время провожу:

Я изучаю модный танец,

В кинематограф я хожу.

 

Летит корабль. Мелькает пена.

Тебя увижу я сейчас.

Но это только сон: измена

Навеки разлучила нас.

Николай Оцуп (1894-1958)

Эпоха

Нет никакой эпохи – каждый год

Все так же совершается все то же:

Дыши – но воздуху недостает.

Надейся – но доколе и на что же?

 

Все те же мы в жестокости своей

При всех правителях и всех законах,

Все так же и не надо жизни всей

Для слишком многих слишком утомленных.

 

Все так же без шута и подлеца

Не обойтись, как будто мы на сцене.

Все так же нет начала, нет конца

В потоке надоевших повторений.

 

И каждый смертью схваченный врасплох

На склоне лет, растраченных без цели,

Все тот же грустный испускает вздох:

«Да стоило ли жить, на самом деле?»

 

А все-таки, не правда ли, нет-нет,

Любовь простая (о, всегда все та же)

Мучительно подходит на ответ,

На утешение, на счастье даже.

Николай Оцуп (1894-1958)

На уступах Массандры

Сквозь кружево сосен виднеется море,

Сливаясь с эмалью небес голубой.

Деревья — в златисто-зелёном уборе;

Шумят их вершины, шепчась меж собой,

И вторит им издали мерный прибой.

 

Я на гору лезу, стучу по каменьям,

Цепляясь за корни, о ветви шурша,

Лишь птицы с их щебетом, свистом и пеньем

Меня здесь встречают… и жаждет душа

Излиться стихами, полна вдохновеньем…

Александр Кондратьев (1876-1967)

1919 год

***

Серебрясь, блистает юная луна.

Пусть себе блистает. Нечего мне ждать.

Ничего не может жизнь мне больше дать,

Чаша наслаждений выпита до дна.

 

Катится по небу яркая звезда.

Но моих желаний не пошлю ей вслед.

Уж давно желаний в сердце больше нет.

Счастья и надежды прожиты года.

Александр Кондратьев (1876-1967)

1920 год

***

Заливаясь, поют соловьи.

Отовсюду их щёлканье слышно,

И сирень, отцветая так пышно,

Стелет крестики наземь свои.

 

На дорожках — лиловый ковёр,

Вся окрестность цветами одета.

Надо мною немолкнущий хор

Звонких пчёл, в честь грядущего лета.

Александр Кондратьев (1876-1967)

***

Посмотри: зазеленели горы,

Солнце светит с синей высоты,

Разоделись в яркие уборы

В честь весны деревья и цветы.

 

Белым снегом облетают сливы,

Блещет свежий тополевый лист,

Детский смех доносится счастливый,

И не молкнет птиц весенний свист.

 

От жасминов струи аромата

Пробуждают сонные мечты.

Но, тоской неясною объята,

Средь цветов не радуешься ты…

Александр Кондратьев (1876-1967)

***

Вот вещи нужные для творчества поэтам:

Стол; окна старые, полны зеленым светом

От молодой листвы, что вешний дождь кропил,

И в мутном хрустале стигийский мрак чернил;

Перо, которое их выпьет ржавым клювом,

Ну и, конечно, тот, кому шептать, «люблю» Вам.

Александр Кондратьев (1876-1967)

***

Снег идёт над голой эспланадой;

Как деревьям холодно нагим,

Им должно быть ничего не надо,

Только бы заснуть хотелось им.

 

Скоро вечер. День прошёл бесследно.

Говорил; измучился; замолк,

Женщина в окне рукою бледной

Лампу ставит жёлтую на стол.

 

Что же Ты, на улице, не дома,

Не за книгой, слабый человек?

Полон странной снежною истомой

Смотришь без конца на первый снег.

 

Всё вокруг Тебе давно знакомо.

Ты простил, но Ты не в силах жить.

Скоро ли уже ты будешь дома?

Скоро ли ты перестанешь быть?

Борис Поплавский (1903-1935)

***

В ярком дыме июньского дня,

Там, где улица к морю ведёт,

Просыпается утро от сна,

Сад цветёт и шарманщик поёт.

 

Огибая скалистый мысок,

Пароход попрощался с Тобой.

Тёмно-жёлтый дорожек песок

Свеже полит водой голубой.

 

В ресторане под тентами штор

Отраженье речной глубины.

И газета летит на простор

В шум морской и воздушной волны.

 

Посмотри! всё полно голосов,

Ярких платьев, карет дорогих,

И в горячий уходят песок

Руки смуглые женщин нагих.

 

В далеке, средь молочных паров,

Солнце скрыло хрустальной дугой

Грань воздушных и водных миров,

И один превратился в другой.

 

А за молом, где свищет Эоль

И, спускаясь, пылит экипаж,

Сквозь сады, в сновидении пчёл,

Горный дух возвратился на пляж.

 

Значит, рано молитвы творить,

Слишком летняя боль глубока -

Так, впадая, на солнце горит

И, теряясь, сияет река.

Борис Поплавский (1903-1935)

Пчела

Свиданья юного ужель опять тревога

И трепет огненный?.... Чу, милые шаги!

Дарохранительница Бога,

О Ночь-молчальница, у нашего порога

Святую тайну стереги!

А спросит демон-соглядатай:

«Чей в доме дивный свет зажегся и потух?» —

Устами звездными скажи: «Летает Дух

В лугах моих пчелой крылатой.

И все мои цветы — мириады звезд — горят

Желаньем жертвенным убийственного жала

И с медом свет Ему дарят;

И, погасая в Нем, что знали изначала,

Последней вспышкой говорят».

Вячеслав Иванов (1866-1949)

1926 год

Monte Tarpeo

Журчливый садик, и за ним

Твои нагие мощи, Рим!

В нем лавр, смоковница и розы,

И в гроздиях тяжелых лозы.

 

Над ним, меж книг, единый сон

Двух сливших за рекой времен

Две памяти молитв созвучных,-

Двух спутников, двух неразлучных...

 

Сквозь сон эфирный лицезрим

Твои нагие мощи, Рим!

А струйки, в зарослях играя,

Поют свой сон земного рая.

Вячеслав Иванов (1866-1949)

24 июля 1937 года

Июль (отрывок)

Каникула... Голубизной

Гора блаженного Дженнара

Не ворожит: сухого жара

Замглилась тусклой пеленой,

Сквозит из рощ Челимонтана.

За Каракалловой стеной

Ковчег белеет Латерана

С иглой Тутмеса выписной.

Вблизи — Бальбины остов древний.

И кипарисы, как цари, —

Подсолнечники, пустыри:

Глядит окраина деревней.

Кольцом соседского жилья

Пусть на закат простор застроен, —

Все ж из-за кровель и белья

Я видеть Купол удостоен.

Вячеслав Иванов (1866-1949)

29 июля 1937 года

Колесо

Грохочет гром... Но жёлтою слезой

блистает мёд в коробочках из воска.

Желая ознакомиться с грозой,

навстречу грому катится повозка.

 

Возок - из многих состоит частей:

оглобли, кузов, ось, колёса, доски.

А человек - из крови и костей,

из помыслов возвышенных и плоских.

 

Летит назад дороги полоса

под круглыми ногами колесницы.

Неправда ли, основа колеса -

окружность, сдерживающая спицы?

 

Жизнь, вдохновение и мастерство

охвачены одним железным кругом,

чтоб трепетало наше существо,

чтоб мы умели говорить друг с другом.

Анна Трисманова (1892-1960)

Фото - Галины Бусаровой

Яд

Всю суть души мы отдали для пенья.

Для головы похерил тело Кант.

Художник под конец лишился зренья,

и слуха - совершенный музыкант.

 

К потере сердца - пусть хотя бы части

(но самой, по несчастию, большой),

пришла и я, у слов своих во власти,

без устали работая душой.

 

Слова мои ко мне приходят сами,

во сне, когда совсем их не зову.

И я с рассыпанными волосами,

Офелией, большие розы рву.

 

И так живу я, отроду имея

неизмеримо много сотен лет:

мой яд ещё у райского был змея,

и у Орфея - узкий мой скелет.

 

Не к раю приближаюсь я, а к краю

мне данной жизни, плача и звеня...

От музыки, друзья, я умираю:

вся сердцевина рвётся из меня.

Анна Трисманова (1892-1960)

1938 год

Леконт де Лиль

«Мир - стройная система, а разлив

 Неукрощённых чувств доступен многим.

Поэт лишь тот, кто, чувство подчинив,

Умеет быть достойным, мудрым, строгим»...

 

Перчатки, отвороты сюртука

И властный профиль - мне таким он снится.

Он был скупым: спокойствие песка,

В котором бешеный самум таится.

 

Мне снится он, надменный и прямой -

Прямые линии присуще силе;

Был одинок учитель мой:

Склонялись перед ним, но не любили.

 

Он говорил: «Сверхличным стань, поэт,

Будь верным зеркалом и тьмы и света,

Будь прям и твёрд, когда опоры нет,

Ищи в других не отзвука - ответа.

 

И мир для подвигов откроется, он твой,

Твоими станут звери, люди, боги;

Вот мой завет: пойми верховный строй -

Холодный, сдержанный, геометрично-строгий.

 

Снег на вершинах, сталь, огонь, алмаз

Бог создал мерой высшей меры в нас!»

Юрий Терапиано (1892-1980)

***

В прошлые дни

Счастья, молодости и печали

Вечером, в сумерках летних, огни

Вдоль зелёных витрин расцветали.

 

И под лёгким туманом, под мелким дождём,

Под шуршаньем шагов беспокойных прохожих

Возникали дома фантастическим сном,

Строем стен, ни на что не похожих.

 

И в бессмысленном мире для нас, милый друг,

Замыкался сияющий радостный круг,

О котором - глаза, выраженье лица, -

О котором нельзя рассказать до конца.

Юрий Терапиано (1892-1980)

***

Отплывающие корабли,

Уносящиеся поезда,

Остающиеся вдали,

Покидаемые навсегда!

 

Знак прощанья - белый платок,

Замирающий взмах руки,

Шум колёс, последний свисток -

Берега уже далеки.

 

Не видать совсем берегов;

Отрываясь от них, посмей

Полюбить - если можешь - врагов,

Позабыть - если можешь друзей.

Юрий Терапиано (1892-1980)

***

Как осуждённые, потерянные души

Припоминают мир среди холодной тьмы,

Блаженней с каждым днём и с каждым часом глуше

Наш чудный Петербург припоминаем мы.

 

Быть может, города другие и прекрасны…

Но что они для нас! Нам не забыть, увы,

Как были счастливы, как были мы несчастны

В туманном городе на берегу Невы.

Георгий Иванов (1894-1958)

Май 1924 года

***

Это качается сосна

И убаюкивает слух.

Это последняя весна

Рассеивает пух.

 

Я жил, и стало грустно мне

Вдруг, неизвестно отчего.

Мне страшно стало в тишине

Биенья сердца моего.

Георгий Иванов (1894-1958)

1923 год

***

Закроешь глаза на мгновенье

И вместе с прохладой вдохнёшь

Какое-то дальне пенье,

Какую-то смутную дрожь.

 

И нет ни Росси, ни мира,

И нет ни любви, ни обид -

По синему царству эфира

Свободное сердце летит.

Георгий Иванов (1894-1958)

***

Я слышу — история и человечество,

Я слышу — изгнание или отечество.

 

 

Я в книгах читаю — добро, лицемерие,

Надежда, отчаянье, вера, неверие.

 

 

И вижу огромное, страшное, нежное,

Насквозь ледяное, навек безнадежное.

 

 

И вижу беспамятство или мучение,

Где все, навсегда потеряло значение.

 

 

И вижу, — вне времени и расстояния, -

Над бедной землей неземное сияние.

Георгий Иванов (1894-1958)

1930 год

***

Поэзия: искусственная поза,

Условное сиянье звёздных чар,

Где улыбаясь произносят  -  «Роза»

И с содроганьем думают «Анчар».

 

 

Где, говоря о рае, дышат адом

Мучительных ночей и страшных дней,

Пропитанных насквозь блаженным ядом,

Проросших в мироздание, корней.

Георгий Иванов (1894-1958)

1952 год

В театре

Есть блаженное слово - провинция...

Кто не ведал из русских актрис

Этот трепет, тоску, замирание

Во блистательном мраке кулис!..

 

 

Тёмный зал, как пучина огромная,

Только зыбкие рампы огни.

Пой, взлетай, о, душа многострунная,

Оборвись, как струна, но звени!..

 

 

Облети эти ярусы  тёмные,

В них простые томятся сердца.

Вознеси, погрузи их в безумие

И кружи, и кружи без конца!..

 

 

Дай испить им отравы сладчайшей,

И, когда обессилевши, ниц

Упадёшь на подмостки неверные

Хрупкой тяжестью раненых птиц,

 

 

Дрогнет зал ослепительной бурею

И отдаст и восторг, и любовь

За твою небылицу чудесную,

За твою бутафорскую кровь!..

Дон Аминадо (Аминад Шполянский) (1888-1957)

Друг - читатель

Читатель желает - ни много ни мало -

Такого призыва в манящую ширь,

Чтоб всё веселило и всё утешало

И мысли, и сердце, и жёлчный пузырь.


 

Допустим, какой-нибудь деятель умер.

Ну просто, ну взял и скончался, подлец...

Ему, разумеется, что ему юмор,

Когда он покойник, когда он мертвец?

 

 

А другу-читателю хочется жизни

И веры в бодрящий, в живой идеал.

И ты в него так это юмором брызни,

Чтоб он хоронил, но чтоб он хохотал.

Дон Аминадо (Аминад Шполянский) (1888-1957)

Пролог

Привет вам, годы вольнодумства,

Пора пленительных затей,

Венецианские безумства

Прошедшей юности моей,

 

 

Где каждый миг был как подарок,

И весел, шумен, бестолков,

И ослепителен, и ярок,

Был подень майских пикников.

 


И только вздох цезур лукавый

Был тем законом красоты,

Которым нам давалось право

Быть с мирозданием на ты!

Дон Аминадо (Аминад Шполянский) (1888-1957)

Интервенты

Серб, боснийский солдат, и английский матрос

Поджидали у моста быстроглазую швейку.

Каждый думал: моя! Каждый нежность ей нёс

И за девичий взор, и за нежную шейку…

 

И врагами присели они на скамейку,

Серб, боснийский солдат, и английский матрос.

 

Серб любил свой Дунай. Англичанин давно

Ничего не любил, кроме трубки и виски…

А девчонка не шла. Становилось темно.

Опустили к воде тучи саван свой низкий.

 

И солдат посмотрел на матроса, как близкий,

Словно другом тот был или знались давно.

 

Закурили, сказав на своём языке

Каждый что-то о том, что Россия – болото.

Загоралась на лицах у них позолота

От затяжек… А там, далеко, на реке,

 

Русский парень запел заунывное что-то…

Каждый хмуро ворчал на своём языке.

 

А потом в кабачке, где гудел контрабас,

Недовольно ворча на визгливые скрипки, -

Пили огненный спирт и запененный квас

И друг другу сквозь дым посылали улыбки.

 

Через залитый стол, неопрятный и зыбкий,

У окна, в кабачке, де гудел контрабас.

 

Каждый хочет любить, и солдат, и моряк,

Каждый хочет иметь и невесту, и друга,

Только дни тяжелы, только дни наши – вьюга,

Толька вьюга они, заклубившая мрак.

Арсений Несмелов (1889-1945)